Третий у костра

Дед Ефим впервые рассказывает, откуда знает правила тайги. 1974 год, дальний промысел, их было двое. Пока напарник Гриша не посчитал у костра кружки: «Раз, два, три».

Ноябрьский вечер лёг на Кедровый Лог рано, тяжёлый и мокрый. После истории с Сорок вторым Соня Лаптева сидела под домашним арестом: без рации, без бугра за посёлком и без всяких разговоров с голосами из тумана.

В избе у Ефима Лукича пахло печным дымом, йодом и старым сукном. Вера Сомова пришла перевязать деду ладонь, которую он рассёк о ржавый косяк на метеостанции. Она работала молча, сухо и точно, только иногда косилась на Соню с её рыжими косичками.

Соня не выдержала. — Деда, откуда ты знаешь правила?

Ефим Лукич сидел на лавке в ватнике, худой, с седой бородой; ушанка лежала рядом. Трубку он не курил, только вертел в пальцах. — Правила, рыжая, не из книжек берут. За них платят.

— Какие ещё есть? — упрямо спросила Соня.

Старик посмотрел в тёмное окно, где отражались трое: он, Соня и Вера. — Четвёртое правило такое: у костра людей вслух не считай.

Вера туже затянула бинт. — Ефим Лукич, вы сейчас ребёнка опять напугаете.

— Не напугаю, — неторопливо сказал дед. — Научу.

Он помолчал, будто прислушивался к ветру за стеной. — Было это в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом. Мне тогда тридцати не стукнуло. Ушли мы с Гришей Ворониным на дальний промысел. Вдвоём ушли. Только вдвоём.

Соня перестала болтать ногой.

— Осень поздняя, кедрач мокрый, мох под сапогом чавкает. Днём ставим петли, вечером костёр, чай, сухари. Гриша был мужик добрый, простой. Всё пересчитывал: патроны, ложки, шкурки, даже сухари в мешке.

Ефим провёл пальцем по краю стола. — На третью ночь Гриша чай разливал. Кружки у нас две были, а он поставил их у огня и говорит: — Раз, два, три.

Молодой Ефим тогда рассмеялся: — Нас двое, Гриша.

— А Гриша не смеётся, — продолжил старик. — Глядит через огонь, белый весь. Я обернулся. Напротив сидит человек в телогрейке, как у нас, руки к пламени держит. Лица не видно: то ли тень, то ли капюшон низко. Только странно — морозец уже брал, у нас пар изо рта, а у него нет.

Вера замерла с концом бинта в руке.

— Я спрашиваю: — Ты кто такой?

— А он молчит. Только кивает, будто всё правильно. Гриша шепчет: — Может, заблудший?

— Я ему тихо говорю: — Заблудший следы оставляет.

Ефим вздохнул. — Утром никого. Следов тоже нет. Даже хвоя напротив костра не примята, будто место пустое было. Я сказал Грише: не считай больше. Он кивнул. А к вечеру начал патроны перебирать и опять сбился. Не до конца, нет. Только начал: один, два… И тот снова пришёл.

За окном скрипнула ветка. Соня придвинулась ближе к печке.

— Каждую ночь садился ближе. Стоило Грише дни посчитать, шкурки, кружки — он тут как тут. Молчит, кивает. На пятую ночь Гриша стал путаться. Звал меня то Ефимом, то Степаном, то вовсе чужим именем. Потом спросил: — А кто из нас настоящий?

Старик опустил глаза. — Последней ночью я проснулся от тишины. Костёр горит, а у огня сидят двое Гриш. Одинаковые. Оба в его телогрейке, оба простодушно смотрят. Один говорит моим Гришиным голосом: — Ефим, посчитай нас.

Соня едва слышно втянула воздух.

— Я мешок взял, ружьё взял и ушёл в ночь. Не считал. Не оглядывался. До зимовья дошёл к утру, седая прядь появилась. А Гришу нашли весной у старого кострища. Живого. Только с той поры он про себя говорил: мы пришли, мы замёрзли, нам чаю надо.

В избе стало так тихо, что слышно было, как в печи осыпается уголь.

Соня прошептала: — Деда, а который из них вернулся?

Ефим Лукич не ответил.

Вера резко поднялась, начала собирать бинты, вату, ножницы. Губы её шевельнулись почти беззвучно: один, два, три, четыре.

Соня похолодела. В избе были только они трое.

Ефим Лукич накрыл руку Веры своей сухой ладонью. — Не считай, — сказал он тихо. — Он и так знает, что пришёл.