Свет на Чёрной сопке

В Кедровом Логу таится загадочный свет на Чёрной сопке и ученый из 1980-го, застрявший во времени — что связывает исчезновения людей с мистическим туманом?

После ночного рассказа Ефима Лукича в избе долго не гасла печь. Соня лежала на лавке и слушала, как за мутным стеклом шуршит первый снег, будто кто-то терпеливо ждёт, пока в доме снова заговорят.

К утру на Кедровый Лог опустился туман. Не речной, серый и сырой, а белёсый, густой, как старая вата. Он лежал между домами, забирался под крыльца, глушил собачий лай и пах мокрым железом.

К обеду пропала почтальон Клавдия Петровна. Она вышла от конторы к магазину, а идти было через дорогу. У колодца нашли её корзинку: письма лежали ровно и сухо, словно туман их не тронул.

Перед сумерками не вернулся Федька-механик. Его трактор стоял у лесопункта с открытой дверцей, мотор ещё хранил тепло. Одна рукавица лежала на сиденье, другая — у дороги на Чёрную сопку, возле старой геологической тропы.

Соня первой заметила свет. Она сидела у окна с рацией на коленях, отобранной дедом и тайком возвращённой, и вдруг увидела над сопкой жёлтый огонёк. Он не мигал, а будто дышал: разгорался, сжимался и снова разгорался.

— Деда, там кто-то есть, — сказала Соня.

Ефим Лукич стоял у печи, худой, в ватнике, с трубкой в зубах. Он не сразу повернулся, но плечи у него напряглись.

— На Чёрной сопке со времён геологов пусто, — сказал он. — А коли свет сам завёлся, значит, не для красоты.

Вера Сомова пришла через полчаса, в старом пуховике поверх белого халата, с фонариком и медицинской сумкой. На тёмно-русых волосах блестели капли тумана, а усталые серые глаза смотрели трезво и зло.

— Двое пропавших за день, — сказала она. — Если там чей-то лагерь или авария, надо идти.

— А если не чей-то? — спросила Соня.

Вера мрачно усмехнулась.

— Тогда тем более. Я здесь, похоже, последняя, кто ещё делает вид, будто всё объяснимо.

У крыльца их догнал Гриша Воронин. Старый, согнутый, с добрым круглым лицом, он держал связку верёвки.

— Возьмите. В тумане люди теряются. Один держит, другой идёт, третий…

Он осёкся и быстро прикрыл рот ладонью. Ефим Лукич посмотрел тяжело, но без злости.

— Спасибо, Гриша. А дальше ты не ходи.

— Я и не пойду, — тихо ответил тот. — Мне там уже однажды места не хватило.

Они вышли втроём: Ефим впереди, за ним Вера, последней Соня. Верёвку привязали к поясам, и девочка чувствовала каждый шаг взрослых как короткий рывок. Кедры выплывали из белой мути чёрные, мокрые, с ветками, похожими на руки в рукавицах.

Рация на Сонином поясе потрескивала. Она хотела выключить её, но сквозь шум прорезался чужой голос, хриплый и далёкий:

— Объект нестабилен… наблюдатель, ответьте… не приближаться к центру…

Соня схватила рацию обеими руками.

— Кто говорит?

Ефим резко обернулся.

— Не спрашивай имени у тумана.

Вера подняла фонарик. Луч упёрся в белую стену и рассыпался.

— Мне одной кажется, что мы идём слишком долго?

— Не считай шаги, — сказал Ефим. — И людей не считай.

Тропа вывела их к старой площадке геологов. Там стоял покосившийся вагончик, вросший в мох, и ржавый металлический столб с оборванными проводами. Над столбом висел жёлтый свет, круглый и тусклый, будто лампа горела прямо внутри воздуха.

Возле вагончика сидел человек. На нём был брезентовый плащ старого покроя, шерстяной свитер и тяжёлые ботинки, какие Соня видела только в школьном музее. Мужчина поднял лицо: лет сорок, тёмные волосы, запавшие щёки, очки в толстой оправе.

— Наконец-то, — сказал он с облегчением. — Вы с базы? Я Георгий Алексеевич. Где Кузнецов? Почему связь оборвалась?

Вера присела рядом и взяла его за запястье.

— Вы ранены?

— Нет. Кажется, нет. Мы запускали контур стабилизации. Прибор дал провал, чёрную точку в воздухе… сингулярность, понимаете? Микроскопическую, управляемую. Потом ударило светом. Я вышел наружу, а тут туман. Какой сегодня день?

Соня посмотрела на деда. Ефим молчал.

— Год какой? — сухо спросила Вера.

Георгий Алексеевич моргнул.

— Тысяча девятьсот восьмидесятый. Ноябрь. А что?

Туман вокруг площадки шевельнулся. Совсем рядом женский голос позвал:

— Верочка…

Вера побледнела так, что шрам на подбородке стал белой ниткой. Соня не знала этого голоса, но поняла: Вера узнала.

Ефим поднял руку.

— Молчи. Всем молчать.

Из тумана донеслось другое:

— Соня, иди сюда. Я нашла дорогу.

Это была Клавдия Петровна. Потом отозвался Федька-механик, сердитый и близкий:

— Эй! Подсветите кто-нибудь!

Соня рванулась, но верёвка удержала её. Ефим схватил внучку за плечо.

— Оно голосами мостки кладёт, — прошептал он. — Ступишь — уйдёшь.

Георгий Алексеевич вдруг поднялся и шагнул к светящемуся столбу.

— Надо выключить поле. Если контур жив, он тянет ближайшее: людей, звук, время. Есть металл? Провод?

Вера протянула ножницы из сумки. Соня, не спрашивая разрешения, отцепила от пояса рацию и выдернула медную антенну. Георгий Алексеевич работал быстро, будто ещё минуту назад был в лаборатории: намотал провод на ржавый контакт, замкнул ножницами два вывода.

Свет сжался до маленькой жёлтой бусины. Туман загудел, как далёкий поезд.

— Сейчас толкнёт, — сказал Георгий Алексеевич. — Держитесь друг за друга. Меня не держите.

Ефим ухватил его за ворот плаща.

— Чужого в лесу не бросают, коли он домой просится.

Бусина лопнула без звука. Соню ударило в грудь холодом, фонарик Веры погас, рация пискнула и замолчала. Потом туман стал редеть и клочьями пополз вниз по склону.

На дороге под сопкой стояли Клавдия Петровна и Федька-механик. Оба растерянные, злые и целые. Клавдия уверяла, что только свернула не туда у колодца, а Федька ругался на трактор, который, по его словам, заглох секунду назад.

В медпункте Георгий Алексеевич долго смотрел на календарь, электрический чайник, Сонины мокрые кеды и огромную отцовскую куртку. Потом сел на табурет и закрыл лицо ладонями.

— Значит, не пять минут, — сказал он. — Сорок с лишним лет.

Вера поставила перед ним стакан сладкого чая.

— Для начала вы живы. Остальное будем выяснять постепенно.

Ефим Лукич стоял у окна. Над Чёрной сопкой больше не было света, только звёзды и тонкий дымок тумана в распадке.