Не откликайся

Первая зима фельдшера Веры в таёжном посёлке Кедровый Лог. Дед Ефим предупредил: если ночью из леса позовут по имени — не откликайся. В метель в дверь медпункта стучит тот, кого давно нет в живых.

Посёлок Кедровый Лог стоял на краю тайги так, будто его когда-то сгрузили с саней и забыли. Сотня домов, лесопункт, почерневшая пристань у реки; за последними огородами начиналась Гнилая Падь, а дальше, на бугре, торчала заброшенная метеостанция с облупившейся вышкой. Свет давал дизель до полуночи, связь держалась только у участкового Степана Гурова, да и та ловила через раз.

Для Веры Сомовой это была первая зима в Кедровом Логу. Она приехала из города с чемоданом, белым халатом и привычкой просыпаться от любого шороха. В медпункте пахло спиртом, печным дымом и сушёными травами, которые старухи приносили ей в узелках, уверенные, что без них фельдшер пропадёт.

О прошлом Вера не рассказывала. Только по ночам, когда ветер скрёб ставни, ей слышались больничный коридор, резиновый скрип подошв и голос младшего брата Димы. Два года назад она не смогла его спасти, и с тех пор слово «дом» стало для неё тяжёлым, как мокрая шинель.

Дед Ефим пришёл на перевязку в начале декабря. Лицо у него было сухое, как береста, борода пахла махоркой, а порезанную ладонь он протянул с таким видом, будто зашёл не лечиться, а проверить новую городскую.

— Топором задел, — сказал дед Ефим. — Ты не сердись, Вера Сергеевна, старость торопится, руки отстают.

Вера промыла рану, наложила бинт. Ефим молчал, глядя в окно, где между домами тянулся сизый дым, а за дымом уже темнел лес.

— Запомни одно, — вдруг сказал он. — Если ночью из леса тебя по имени позовут — не откликайся. Хоть мать родная зовёт.

Вера усмехнулась и затянула узел.

— Это у вас вместо правил техники безопасности?

Дед Ефим не улыбнулся.

— Правило тайги. Кто смеётся, тот первый и отвечает.

Через неделю метель накрыла Кедровый Лог с вечера. Люди торопились по домам, на лесопункте рано погасли окна, собаки выли коротко и сердито. Дизель за клубом кашлял, свет в медпункте дрожал, а ровно в полночь всё разом провалилось во тьму.

Вера зажгла фонарь, проверила печь и засов. На столе лежал журнал приёма, рядом остывал чай в гранёном стакане. Она уже собиралась лечь на узкую кушетку, когда в дверь постучали.

Три коротких удара.

Вера замерла.

— Кто там? — спросила она.

За дверью помолчали, потом ответили тонким, знакомым до боли голосом:

— Верка… открой. Я замёрз.

Фонарь в её руке дёрнулся. Так её называл только Дима, когда был маленьким и боялся темноты. Вера шагнула к двери, не чувствуя пола под валенками.

— Кто это? — повторила она, но голос сорвался.

— Это я, Димка. Помнишь, ты звала меня комариком? А я тебя — Совой. Верка-Сова, открой, мне холодно.

Никто в Кедровом Логу не знал этих прозвищ. Никто не слышал, как Дима тянул «Сова», будто ухал в сложенные ладони. Вера сняла крючок. Остался только засов.

За дверью тихо всхлипнули.

— Я долго шёл. Ты же фельдшер. Ты всех пускаешь.

Она положила руку на засов. И тут фонарь осветил нижнюю щель. На крыльце не было тени. Ни тёмного пятна от ног, ни движения. Снег у порога лежал ровным белым валиком и не подтаивал от света и дыхания.

Вера вспомнила лицо деда Ефима и его сухой голос. Она прикусила губу и не сказала ни слова.

— Верка, ну что ты… — прошептали за дверью. — Я ведь завтра опять приду.

До рассвета она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и держала ладонь на засове, будто тот мог сам отодвинуться. Голос то звал её, то шептал детские считалки, то просто дышал в щель. На рассвете всё оборвалось.

Утром пришёл участковый Степан Гуров, высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и усталыми глазами. Он выслушал Веру без вопросов, потом вышел на крыльцо.

На снегу отпечатались босые ноги. Маленькие, человеческие. Следы шли от чёрной полосы леса прямо к двери. Обратно они не уходили.

Степан долго смотрел на них, затем поднял глаза на Веру.

— Медведь, — сказал он ровно. — Так и запишем.

И затёр следы валенком, будто стирал мел с доски.

В тот день Вера почти не говорила. К вечеру она заперла дверь на крючок, засов и ещё прислонила к ней табурет. Дизель погас в полночь, но стука не было.

Перед сном Вера открыла журнал, чтобы записать простуженного лесоруба. На чистой строке, где утром ничего не было, стояли ровные буквы её почерком: «Дима. Жалобы: холодно. Прийти завтра».