Один двадцать три

Марина бродит по одержимому временем Призрачному городу, где одиннадцать двадцать три — ключ к тайне детства и таинственному мужчине в противогазе.

Стрелки пошли рывками, будто кто-то толкал время грязным пальцем. Раз, другой, третий. Человек в противогазе стоял в конце коридора, но теперь между ним и Мариной оставалось всего несколько шагов.

Сыч схватил её за плечи и развернул к мутному зеркалу.

— К отражению, раз часы пошли! — рявкнул он. — Живо!

— А ты?

— Потом умничать будешь!

Марина ударилась ладонями о холодное стекло. Оно прогнулось, как тёмная вода. Последнее, что она увидела, — Сыч заслонил собой коридор, а шланг противогаза пополз по полу, будто чёрный корень.

Потом прихожая перевернулась.

Марина выпала на колени уже не в пыль, а на чистый линолеум с коричневыми ромбами. В квартире горел жёлтый свет, пахло жареным луком, мокрой шерстью и сиренью из открытой форточки. На кухне радио бодро выводило старую песню, а все часы показывали один двадцать три.

Она поднялась. За окном была ночь. Припять светилась янтарными прямоугольниками окон, на балконах висело бельё, во дворе под фонарём стояли люди в пальто и халатах. У всех вместо лиц была ровная бледная пустота.

Марина заставила себя смотреть ниже: на руки, ботинки, сумки. Правило звучало просто: не смотреть в лицо. Простым оно было только до первой встречи.

Плеер на её шее захрипел.

— Марина, слышишь? — донёсся голос Сыча.

Она дёрнула наушник.

— Сыч? Где ты?

— По ту сторону. В твоей прихожей пусто. Исчезла, как фокусник без таланта.

— Очень смешно.

— Мне тоже не смешно. Иди вниз. И не отвечай никому.

На лестнице горела лампочка под жестяным колпаком. Стены были свежевыкрашены зелёной краской до половины, на площадке стояла соседка с авоськой и без лица.

— Который час? — ласково спросила она.

Марина прошла мимо, сжав зубы. В наушниках щёлкал дозиметр Сыча — глухо и часто, как чужое сердце.

У подъезда её встретил город, которого не могло быть. Дворец культуры «Энергетик» сиял окнами вдали, над деревьями темнело целое колесо обозрения. Из форточек лилась музыка, звенела посуда, хлопали двери.

В луже у бордюра мелькнул фонарь. Марина наклонилась и увидела в воде серый дневной двор: мёртвые окна, облупленные стены и Сыча в выцветшем камуфляже.

— Ты у меня в луже, — сказала она.

— Романтично, — отозвался Сыч. — У меня проход к площади завален. У тебя, похоже, открыт. Иди к «Энергетику». Твой отец там работал.

— Откуда знаешь, что мне туда?

— У тебя на стене появилась надпись: «Сцена помнит». Мелом. Свежая.

Марина пошла. В изнанке асфальт блестел после тёплого дождя, витрины отражали свет, а в тёмных стёклах проступало другое: пустые дома, ржавые вывески, Сыч с фонарём, спешащий параллельно.

Они двигались вместе, каждый в своей Припяти. Там, где перед Мариной открывалась арка, Сыч ругался у заваренной решётки. Там, где он предупреждал о провале, у неё лежала ровная мокрая плитка.

Перед ДК «Энергетик» стояла толпа безликих людей. Они не шевелились, только повернули к Марине пустые головы. Она опустила взгляд и прошла между ними, считая шаги.

Внутри пахло лаком, пылью занавеса и нагретой проводкой. Фойе было нарядным: афиши, красные дорожки, пальмы в кадках. Но в тёмном зеркале гардероба Марина видела обвалившийся потолок, мусор и Сыча у разбитой стены.

— Сцена у меня провалена, — сказал он через плеер. — У тебя?

— Цела.

— Значит, тебе туда. Только быстро. Он рядом.

На сцене стоял магнитофон «Весна». Рядом лежал детский альбом в синей картонной обложке. На ней было криво написано: «Марина, пять лет».

Пальцы у неё стали холодными. Она открыла альбом. Дом, солнце, мама в платье без лица — детская рука не умела рисовать лица. Потом двор, качели, жёлтое колесо обозрения.

На последней странице девочка в красной куртке держала за руку высокого человека в противогазе. На его запястье были отцовские часы: потёртый ремешок, царапина на стекле. Марина помнила их уже взрослыми глазами, из ящика после похорон.

В зале скрипнула дверь.

Она резко обернулась. Человек в противогазе входил между рядами кресел. Он не спешил. Просто теперь он был ближе, чем должен был быть.

— Сыч, — прошептала Марина.

В тёмном окне у сцены вспыхнул его фонарь.

— За кулисы. Справа. Там служебный ход.

Марина схватила альбом и пригнулась за декорациями. За фанерным домиком пахло клеем и мокрой тканью. Шланг противогаза тянулся по проходу, тихо шурша по полу.

Плеер щёлкнул.

— Марина… — сказал голос Сыча, слишком близкий и слишком мягкий. — Который час?

Она уже вдохнула, чтобы ответить. Слово поднялось к языку.

Из мелкой чёрной лужи на полу ударил настоящий крик:

— Это не я!

Марина зажала рот ладонью. В наушниках повисла тишина, потом чужой голос исчез в хрипе плёнки.

Она вернулась к магнитофону «Весна» и нажала клавишу. Катушка дрогнула.

— Мариша, — сказал голос Виктора, спокойный и усталый. — Я не могу выйти, пока ты не вспомнишь, что сделала в один двадцать три.

Зал позади затих. Даже радио где-то в городе смолкло.

Кто-то осторожно потянул Марину за рукав.

Она медленно повернулась. Рядом стояла маленькая девочка в красной куртке, пятилетняя, с короткими тёмными волосами. Вместо лица у неё была гладкая пустота.

Детским голосом Марины она спросила:

— Который час?