Тёплое зимовье

Мороз за сорок. Участковый Степан ищет пропавшего охотника и находит в тайге зимовье, которого нет на картах: печь натоплена, чай ещё парит, а вокруг ни одного следа. Правило тайги: в чужом зимовье ничего не ешь.

После ночного стука у медпункта в Кедровом Логе стали раньше гасить лампы. Степан Гуров об этом не говорил: не всё, что бывает в тайге, годится для протокола.

В январе мороз встал за сорок. Деревья звенели стеклом, дыхание белело на воротнике. Три дня назад весёлый Коля Рябов ушёл на дальний путик, обещал вернуться к вечеру и пропал.

У лесопункта Степан заводил снегоход, когда из сизого дыма вышел дед Ефим: худой, в ватнике, с трубкой. — Ты второе правило помни, Степан. В чужом зимовье ничего не бери и не ешь. Переночевать — можно. Брать — нельзя. Гуров затянул ремень карабина. — На моём участке чужих зимовий нет. — То-то и худо, — сказал Ефим. — Когда нет, а оно стоит.

До полудня дорога ещё держалась, потом началась целина. Снегоход вяз, ветки били по рукавам, тайга смыкалась за спиной. Степан нашёл Колину зарубку на лиственнице, потом ещё одну, низкую и кривую.

К сумеркам он увидел дым. Тонкая серая струя поднималась за увалом ровно, как над деревенской баней. За увалом стояла избушка: низкая, крепкая, с крышей под снегом и тёплым жёлтым окном.

Степан заглушил мотор. Вокруг зимовья снег лежал нетронутый, гладкий, с синими тенями. Ни лыжни, ни звериной тропы, ни следа у крыльца, кроме тех, что он сам продавил валенками.

Дверь открылась легко. Внутри пахло смолой, дымом и горячей картошкой. Печь была натоплена; на столе стояли миска с картофелем в мундире, ломоть хлеба и кружка чая, над которой ещё вился пар.

Людей не было. На нарах аккуратно лежала Колина рыжая куртка с заплатой на локте. Степан ощупал карманы и нашёл пустую гильзу, табак, мокрую варежку.

Живот свело от голода. Оттаивающие пальцы болели, будто в них вбивали мелкие гвозди. Степан долго смотрел на картошку, потом отодвинул миску к стене. — Переночевать — можно, — сказал он себе.

Он сел у двери, положил карабин на колени и не снял бушлат. Тепло было неправильное: печь не трещала, угли не шевелились, а жар держался ровный, ласковый, сонный.

Ночью за стеной хрустнул снег. Степан открыл глаза. Кто-то медленно шёл вокруг избушки: хруст, пауза, хруст. У окна шаги остановились. — Один… один… один… Голос был тихий, терпеливый, будто считал не человека, а добычу в мешке. Степан не ответил. Шаги обошли круг, потом второй, потом третий, и каждый раз за стеной шептали: — Один… один… один…

Под утро всё стихло. Серый свет пролез в окно. Степан распахнул дверь и вышел с карабином наготове. Вокруг зимовья лежал чистый снег; только его вчерашние следы тянулись от снегохода к крыльцу.

Колю он нашёл через час, в распадке, почти в двух километрах. Охотник сидел под кедром без куртки, белолицый, с замёрзшими пальцами. Увидев Степана, он не обрадовался, а прошептал: — Дай ещё. Они меня накормили… тёпленьким. Дай ещё.

Степан завернул его в запасной тулуп, напоил сладким чаем из фляги и повёз в посёлок. Вера Сомова потом растирала Колины руки спиртом и молчала, пока он во сне просил картошки.

В протоколе Гуров написал коротко: «Заблудился». Ни про избушку, ни про горячий чай он не добавил ни слова. Дед Ефим прочитал строчку, крякнул и больше не спрашивал.

Через неделю Степан снова проехал тем путём. Мороз ослаб, небо было бледное, лес стоял тихий. За тем самым увалом оказалась ровная поляна. Ни брёвен, ни печной трубы, ни чёрного пятна от золы.

Степан долго стоял, не глуша снегоход. Потом заметил у кромки поляны пустую кружку. Он снял рукавицу и коснулся её пальцами: кружка была ещё тёплая.

Рядом, чуть в стороне, стояла вторая. Чистая, сухая, будто её только что поставили для него.